Варлам Шаламов – явный трагизм и спрятанная красота

Последнее время все чаще встречаются обвинения в адрес Александра Исаевича Солженицына в том, что он недобросовестный писатель и сильно исказил историческую действительность. Справедлива эта критика или нет – я пока не берусь судить, однако могу сказать, что благодаря этой критике я вышел на тексты Варлама Тихоновича Шаламова. Неожиданно для себя я прочитал Колымские рассказы, несколько поэтических сборников, воспоминания, а также ряд критических и биографических статей, составленных исследователями с разными взглядами.

Признаюсь, я думал, что достаточно прочитать какую-нибудь одну книгу о лагерной жизни и можно на этом остановиться. Ведь уже понятно про “не верь, не бойся, не проси” и про то, что на зону лучше не попадать. Да и чем, в плане историй о человеческом падении, можно удивить в эпоху постмодернизма. Однако Варлам Тихонович смог тронуть меня не рассказами о гуманитарной катастрофе. Мне показалось что его история содержит в себе ответ на какой-то пока даже не поставленный мною вопрос, поэтому я отправился в мрачное путешествие вместе с Шаламовым, надеясь узнать как ему удалось победить в таких условиях, в которых любой другой был бы обречен на провал, и в чем именно заключалась его победа.

Варлам Тихонович Шаламов

У Варлама Тихоновича была незавидная судьба: за студенческие троцкистские взгляды он отработал в сталинских лагерях без малого двадцать лет. После освобождения его тексты издавались не слишком хорошо. Жил он в одиночестве и умер в процессе переезда из дома престарелых в сумасшедший дом. То, что пережил и описал Шаламов не должно было произойти вообще ни с кем. Ужас приобретенного им опыта можно обозначить коротким эпизодом из рассказа “Домино”, где на пересылке рядом с рассказчиком оказывается лейтенант танковых войск, которого судили за некроканнибализм. Герой Шаламова комментирует это следующим образом:

“Соседей на пересылке не выбирают, да есть, наверно, дела и похуже, чем обедать человечьим трупом.”

Время от распада Российской Империи до прихода к власти Никиты Сергеевича Хрущева принесло русским людям множество страданий. В текстах Шаламова повторяется фраза “разорвана связь времен”. Думаю, для понимания его жизни и творчества этот странный разрыв многое значит. Я впервые прочел про разрыв времен не у Шаламова, а на обложке книги “Голый завтрак” Уильяма Берроуза. Там было написано следующее:

“Порвалась дней связующая нить”… и неортодоксальные способы, которыми Уильям Берроуз предлагает соединить ее, даже сейчас могут вызвать шок у среднего человека и вдохновение – у искушенного читателя.

Я не сразу узнал автора, поскольку мне никогда не нравились переводы классической европейской поэзии, выполненные Борисом Леонидовичем Пастернаком. Его “Порвалась дней связующая нить. Как мне обрывки их соединить!” звучит в оригинале как:

The time is out of joint: O cursed spite,
That ever I was born to set it right!

В данном случае дословно Шекспир написал следующее: Разъединилось время: о, будь проклята [моя] злоба [на то], что я был рожден, для того, чтобы это исправить. По-русски, конечно, нельзя так сказать, но важно отметить, что в данном случае шекспировский герой не просто злится, а как бы проклинает злобу, которая охватила его из-за того, что он вынужден поправить безнадежную и тягостную ситуацию.

Среди критики Шаламова можно встретить тезис, согласно которому писатель жил злобой и после освобождения не смог начать новую полноценную жизнь (Славянская клятва). В данном случае показательна статья Дмитрия Львовича Быкова “Имеющий право”, которая в некоторых местах вызывает сильное недоумение, однако дает общую картину советской лагерной прозы. Быков сравнивает тексты нескольких авторов (всего около десяти), прошедших лагеря и высказывает мнение о том, что лагерный опыт не трансформирует личность человека, а в лучшем случае помогает ее раскрыть. С точки зрения Быкова, Варлам Тихонович и до лагеря не очень-то верил в человека с большой буквы “Ч”, а после и подавно. Быков полагает, что такая жизненная позиция характерна для поколения, начавшего социализацию в двадцатые годы и ее коротко можно обозначить девизом “Старый человек должен быть уничтожен”.

Сам Шаламов пишет о своем детстве и отрочестве следующее:

“Первую мировую войну, революцию и гражданскую войну я пережил школьником в городе Вологде. В 1920 году на Северном фронте был убит мой брат – красноармеец, и ослеп отец”.

Шаламов не участвовал в войнах и тем более не занимался терроризмом. В драматичную революционную деятельность были вовлечены люди старше его, и они навсегда остались в сознании Варлама Тихоновича как весьма значимые персонажи.

Слева направо Наталья Сергеевна Климова, Венера Боттичелли

Одним из таких персонажей была Наталья Сергеевна Климова 1885 года рождения. Она участвовала в покушении на Столыпина и прославилась в качестве автора знаменитого “Письма перед казнью“, которое, действительно, производит некоторое впечатление. Шаламов написал отдельный рассказ о Климовой (Золотая медаль) в явно положительном ключе. Прочитав его, я поначалу не очень понял зачем нужны такие герои, но это главным образом потому, что я нахожусь вне авторского контекста. Во-первых, в семье Шаламовых хорошо относились к народовольцам и приветствовали свержение самодержавия. Во-вторых личное расположение Варлама Тихоновича к эсерам очевидно. Биографы и критики часто указывают на рассказ “Лучшая похвала”, как на своеобразное обозначение социально-политической позиции Шаламова. В этом рассказе правый эсер Александр Георгиевич Андреев как бы дает свое благословение и одобрение протагонисту, что по-видимому очень важно для последнего.

Марья Михайловна Добролюбова

Рассказ начинается с пересказа истории Марьи Михайловны Добролюбовой, которая участвовала в организации школ для бедных детей, была медсестрой на русско-японской войне, а после, спасала людей от голода в Тульской губернии. Она не смогла совершить террорестический акт, и покончила с собой. Шаламов с благоговением говорит о ней. Такая же интонация чувствуется и в отношении к вышеупомянутой Натальи Сергеевне Климовой. Климова, в отличие от Добролюбовой, шла до конца, при этом начала она с толстовства и вегетарианства, а закончила террором. Далее цитирую отрывок из “Золотой Медали” Шаламова:

Жизнь Климовой, ее судьба потому и вписаны в человеческую память, что эта жизнь и судьба – трещина, по которой раскололось время.

…Время не только России, но мира, где по одну сторону – весь гуманизм девятнадцатого века, его жертвенность, его нравственный климат, его литература и искусство, а по другую – Хиросима, кровавая война и концентрационные лагеря, и средневековые пытки и растление душ – предательство – как нравственное достоинство – устрашающая примета тоталитарного государства.

Симпатизируя Шаламову, удобно было бы сказать, что он осуждал терроризм, но в его текстах я не нашел прямого доказательства этому. Напротив, он писал о том, что радикальная деятельность эсеров “расшатала самодержавие” и этого ни в коем случае нельзя забывать. Полагаю, жизненную позицию Варлама Тихоновича можно назвать радикальной, но прямое физическое насилие он вряд ли приветствовал. Данный парадокс отчасти разрешим, если даже вкратце рассмотреть отношения Шаламова и его отца.

Читая воспоминания самого Шаламова, складывается впечатление, что его отец – Тихон Николаевич Шаламов – был непростым человеком. Будучи священнослужителем, он происходил из коми-зырян и принадлежал к роду потомственных шаманов. Человек сильный духом и “чрезвычайно способный”, долгое время работал на Аляске в Русской Православной миссии. В обычном смысле он не был верующим или духовным человеком, однако занимался просвещением и по-своему заботился о своем приходе. Об этом говорит хотя бы тот факт, что, спустя годы, после его отъезда с Аляски, алеуты в благодарность за участие Тихона Николаевича в их жизни собрали крупную сумму денег и отправили ему в Вологду, тем самым сильно его выручив. При этом Варлам Шаламов в “Четвертой Вологде” как будто проговаривает и освобождает обиду на отца, изображая его мужественным, жестким, склонным подавлять окружающих, однако без применения физического насилия. Тихон Николаевич в повести скорее похож на таежного охотника, язычника, шамана, чем на православного священника. Однако в рассказе “Крест” уже почти ослепший отец Шаламова изображен совсем с другой интонацией. Сумма дел и страданий этого человека имеет положительный знак. Счета, выставленные жизнью, он оплатил.

Отсутствие тепла и любви в отношениях Шаламова с отцом, видимо компенсировалось сравнительно теплым отношением с матерью, которая, по словам писателя, принесла себя в жертву патриархальному укладу. Она любила стихи, но против своей воли стала кухаркой.

В качестве еще одного “мировоззренческого” рассказа Шаламова обычно выделяется рассказ “Необращенный”, который принято интерпретировать в пользу атеизма Варлама Тихоновича. Если говорить чуть более конкретно, то речь в рассказе идет о первом послании к Коринфянам святого апостола Павла, и о том, что Шаламов отказывается найти в нем утешение. Здесь вспоминается высказывание Уильяма Берроуза:

“Что такое любовь? Самое натуральное болеутоляющее на свете… Любовь — это навязчивая мелодия, которую я так и не научился напевать, и боюсь, уже не научусь.”

У Шаламова “Нечеловеческий взгляд на вещи” – говорит Быков, “ледяная ненависть без надежды, любви и сострадания” – говорит он. – “Странно, что в сегодняшней России Шаламов оказался востребован”.

Здесь я бы не стал прямо возражать критику. На мой взгляд, сочетание художественного подхода Варлама Тихоновича с его страшным опытом рождает особого рода литературу, которая должна быть востребована в сегодняшней России и вот почему:

– Представьте, – как бы говорит Шаламов, – что нет никаких оправданий и смягчающих обстоятельств. Нет светлого завтра. Нет рая и воскрешения. Нет великой любви. Нет прошлых и следующих жизней. Нет никакого бога – ни доброго, ни злого. Представьте, что таких вот болеутоляющих не изобрели. На время забудьте свои императивы и философии. Очищение через страдания? Не работает. Если не верите – проверяйте сами. Труд сделал из обезьяны человека? Не в этот раз. Ведь время разорвано и эволюция сломалась. Снимаем все идеологические шмотки и смотрим на голую историю. Взгляд не отводить. У каждого только одна жизнь. Нет никакого оправдания чужой боли. Испытайте ее в ясном сознании, без наркоза и не пытаясь сбежать. Только тогда можно что-то исправить. Соединить разрыв времен. Ткань истории порвалась, и сквозь нее проступил кошмар, который теперь надо обязательно иметь в виду, если хочешь сказать хоть слово о человеке.

Далай-лама XIV написал у себя в твиттере следующее

Я все больше убеждаюсь, что пришло время найти способ думать о духовности и этике за пределами религии.

По-моему, Шаламов предлагает один из способов.

Возможно в каждом городе, где до сих пор стоит памятник Владимиру Ильичу Ленину, рядом с таким памятником надо поставить памятник Варламу Тихоновичу Шаламову. Не ради принижения и обесценивания отечественной истории, а для того, чтобы все мы не забывали о духовности и этике.

Впрочем, при огромной силе характера, Шаламов не видится мне целостной личностью. Я хотел бы сказать о Варламе Тихоновиче его же словами:

Жизнь Шаламова, его судьба потому и вписаны в человеческую память, что эта жизнь и судьба – трещина, по которой раскололось время.

Революция и гражданская война повлекли за собой страшные травмы в сознании целого народа. Последствия насилия, произошедшего в этот период вызревали в детях того времени, и их жизни сложились в историю XX века. По принципу психологического вытеснения, к которому прибегает травмированный ребенок в неблагополучной жестокой семье, в советском обществе целые социальные группы уходили под землю. Иногда в переносном смысле, а иногда в буквальном. Все что вытеснено в бессознательное имеет одно главное свойство – стремление проявиться, стать осознаваемым. Единственный способ интеграции этих осколков обратно в целое – это их осознание, какими бы неприятными и страшными они ни казались. В противном случае не удастся выйти из порочного круга насилия и деградации. Именно поэтому важно уделить внимание текстам Шаламова. Его метафора о том, что в этих текстах не автор спускается в ад, а наоборот весь ледяной ад со своими мертвецами следует за автором на поверхность – подходит здесь как нельзя лучше.