Лама в плаще, вышитом облаками

Рассказ о том, как великий русский путешественник Всеволод Иванович Роборовский фотографировал великого буддийского ламу Ла-Ро-Танга, а также о том, как Всеволод Иванович почти продал Ла-Ро-Тангу электронную батарею и устроил волшебный показ ламы не только Белому Царю, но и всему миру, навеки запечатлев тибетского святого в словесно-образной форме.

2_1_065_full

Автор картины: Николай К. Рерих.

Наполовину парализованный после инсульта Всеволод Иванович Роборовский медленно умирал в своем загородном имении. Короткие зимние дни и долгие ночи проходили в борьбе с недугом, скрытой от внешнего мира за стенами дома, занесенного снегом по ручку двери; в натопленных до головокружения комнатах; в непослушном теле, которое отказывалось ходить, чувствовать и говорить.
Всеволод Иванович размышлял о том, что у него на руках были одни козыри и все равно он проиграл. Под кончиками его пальцев было столько возможностей, но в итоге они ускользнули и он не получил ни славы как у Пржевальского, ни археологических сенсаций как у Козлова, ни долгожданного прорыва в Тибет.
– В честь меня назвали хомячка. – Успокаивал себя Роборовский. – Я прошел пол Азии, и мне дали малую золотую медаль ИРГО, и еще Большую Серебряную медаль памяти незабвенного моего учителя Пржевальского.
Другой беспокоящий голос говорил:
– Золотая медаль – «малая». А большая медаль – серебряная. Ты навсегда останешься «вторым номером» в тени великих людей, за которыми следовал.
Тогда Всеволод Иванович тосковал, вспоминал весну в оазисе Су-Чжоу и вставлял экзистенциальные отрывки в свой экспедиционный отчет:

«Сколько борьбы, часто непосильной, обещает здешнее наступающее лето: весенние беспощадные бураны оборвут роскошные цветы, не успевшие достаточно блеснуть на солнце своей красотой, выполнить своей обязанности перед потомством, те же безжалостные бураны сбросят с дерев и кустов гнезда птиц с яйцами и с птенцами и принесут им только горе за все заботы и труды. Летние палящие лучи солнца иссушат листья дерев и сожгут роскошные травы, а от недостатка воды погибнет и корень. Дожди здесь не освежают воздуха, и палящая сухость его здесь все убивает»

– Все убивает. – Повторил про себя Всеволод Иванович. – И принесет только горе за заботы и труды.
За окнами бушевала вьюга и билась до белой крови в плотно закрытые ставни.
– Столько борьбы. – Перечитал Роборовский и ему на память пришел один эпизод, произошедший в Притяньшанье, в самом начале его, Роборовского, первой и последней личной экспедиции. Всеволод Иванович вспомнил, как решил сфотографировать своего давнего приятеля, ламу высшего ранга, хутухту Ла-Ро-Танга, чудом оказавшегося в тех краях.

Роборовский покрутил ус, посмотрел в окно и написал следующее:

Между прочим, гэгэн заявил о своем желании сняться на фотографии, но секретно, чтобы никто из приближенных его людей не знал об этом. Я решил заняться этим завтра же и заявил гэгэну о необходимости двух помощников из своих людей, на что он согласился.
На следующий день, снарядив фотографическую камеру и захватив электро-магнитную батарею, я с Баиновым и Шестаковым отправился к гэгэну.
Электрическая батарея его очень заинтересовала; он записал ее название, чтобы впоследствии как-нибудь купить ее.

- Стоп. – подумал Роборовский. – Надо рассказать о том, как он выглядел в нормальной жизни.

Одет он был в плащ красного тибетского сукна, прикрывающий грудь, бока и спину и такого же цвета была надета у него юбка и желтого цвета шелковые гутулы (сапоги); кроме того, на плечи еще накинут был кусок красной материи вроде мантии, прикрывающей обнаженные руки и шею… Голова его, совершенно гладко бритая, ничем не была прикрыта; усы и борода чисто выбриты. Сам он невысокого роста, средней полноты; лицо его округлое, без выдающихся скул; хотя переносица и не особенно высокая, нос довольно выпуклый; украшенные густыми черными бровями и длинными ресницами глаза живые, искрящихся и крайне подвижные; рот довольно большой с толстыми губами, сложенными в красивую и приятную ласкающую улыбку, с которою он встретил нас и которую сохранял за все время нашего, довольно долгого по его желанию визита.

Хутухта объяснил далее, что первое его рождение было в России на Волге, русских, поэтому, он считает своими земляками; теперь его восьмое перерождение и ему 35 лет…

Вслушиваясь в волчий вой за окнами, Роборовский вспомнил того мальчика, которого монголы «похоронили» по своему обычаю, выбросив мертвое тело рядом с бивуаком экспедиции, и где-то за световым кругом костра, в кромешной давящей темноте всю ночь выли волки.
После этого на рассвете служили цам и были разбиты шатры, и развернули огромные иконы, написанные на свитках ткани, и вместо волчьего воя воздух задрожал от рева труб-ганглинов и морских раковин.

Всеволод Иванович достал из ящика стола фотокарточку в рамке и поставил перед собой. Взгляд его посветлел и он принялся писать:

После массы всяких угощений я предложил ему (хутухте) сняться. Он немедленно достал свою гэгэнскую шапку, расставил на стоящей перед его сиденьем скамейке различные атрибуты своего достоинства и сел на своем месте, с поднятой благословляющей правой рукой, приняв созерцательную позу; неподвижный, застывший и сосредоточенный счастливый взор его, устремленный в пространство невольно привлекал к себе. Глядя на него, чувствовалось что-то странное, еще не ощущавшееся, возвышенное! Могу себе представить, какое впечатление этот вид его производит на невежественную верующую темную толпу! Казак, сопровождавший меня, потом говорил; «я не знал, что делать – хотел молиться! Такие лица могут быть только у святых!»…

Я сделал два снимка и поблагодарил гэгэна. Он медленно пришел в себя и снял свою одежду. А потом просил снять его в одежде, в которой его могут видеть только китайский император и далай-лама. Он одел на себя эту одежду, сплошь вышитую цветными шелками по голубому шелковому фону. Тут изображались моменты из жизни Будды среди разноцветных облаков, которые вообще преобладали на одежде и составляли роскошную широкую кайму по подолу и полам халата. «Если бы я когда-нибудь попал бы в Россию, я в этом платье явился бы Белому Царю», говорил он.
Я снял его в этой одежде два раза, но, к сожалению, эти последние снимки не удались, ибо в темной юрте, через открытый тюндюк, освещение лучами солнца, врывавшимися через отверстие густыми снопами, было слишком резко.

gegen

Чейбсенских хутухта Ла-Ро-Танг.

Всеволод Иванович Роборовский вошел в историю, как один из величайших русских путешественников и научных первооткрывателей Восточной Азии. Его жизнь – это пример преданного служения, мужества и разностороннего развития, осуществленного вопреки тяжелейшим трудностям.

Автор: Василий Лабецкий.